Проблема отношений всей России с Кавказом - Рефераты по географии

Рефераты по географии > Проблема отношений всей России с Кавказом
Страница: 12/12

Что поучительного в обычаях и укладе жизни

северо-кавказских народов.

В семейном быту народов Северного Кавказа широкое распространение имели обычаи избегания. Мужчины и женщины жили врозь, в разных комнатах. В присутствии родителей и старших муж вообще избегал встреч и разговоров с женой, а при посторонних делал вид, что ее не замечает. В свою очередь, жена избегала встреч и разговоров со старшими родственниками и близкими соседями мужа, даже их имена для нее были запретны. Существовало избегание и между родителями и детьми. Отец в присутствии посторонних не брал на руки детей, не называл их по имени, а всячески выказывал внешнее безразличие по отношению к ним, поскольку для мужчины считалось постыдным демонстрировать свою любовь и привязанность к детям.

Рождение ребенка (особенно мальчика) отмечалось как важное событие. У горцев бытовали обряды, связанные с первым завязыванием в люльку, прорезыванием зубов, первым шагом, первым бритьем волос, достижением совершеннолетия и т.п. В выполнении этих обрядов у различных северокавказских народов встречались свои локальные особенности: в одних участвовали в основном мужчины, в других – женщины, в третьих – и взрослые и дети, но при всех случаях церемонии были многолюдными и сопровождались пиршеством, скачками, играми и т.п.

Процесс воспитания подрастающего поколения протекал под непосредственным влиянием всего уклада жизни, окружающей среды, трудовой деятельности, обычаев. При этом большое внимание уделялось физическому, трудовому и нравственному воспитанию детей. Учили владеть оружием, ездит верхом, преодолевать всевозможные трудности и лишения.

Наша общая боль.

«Ичкерия» – есть кумыкское слово Ичи-ери и означает местность среди гор. По-чеченски она называется нахчоймохк, то есть страною чеченцев. Поселившись на плоскости, чеченцы часто называли Ичкерию де-мохк, то есть праотеческая земля, хотя прямое право на это имя должно принадлежать приаргунской стране. Называя Ичкерию отцовской землею, они выясняли этим то, что вышли на плоскость из этой земли, в которой они имели свои фамильные поземельные участки. Ичкеринцы строили аулы на своих участках и придавали аулам названия фамилий. И тогда еще племя это не имело общего народного названия и представляло множество мелких фамилий, говоривших одним языком. Официальное название этой страны у соседей было Ичкерия, взятое от кумыков.

На плоскость, за черные горы, чеченцы до того еще не проникали, ибо ею владел сильный народ, угрожавщий чеченцам смертью или пленом. А потому они с боязнью и любопытством заглядывались на нее из Басского, аргунского и других ущелий. Когда же русские, оставив Чечню, перебрались за Терек, то чеченцы быстро заняли плоскость, водворились на ней и получили там народное название – нахчой, утвержденное за ними всеми обществами чеченского племени и последовательно перешедшее на остальные общества Чечни.

Общественная жизнь чеченцев во все времена представляла печальное зрелище. Совокупляясь из различных элементов, чеченцы старались только о благосостоянии своих собственных фамилий, не заботясь о своем общем отечестве. Почти до покорения их русскими они имели одно право – право оружия. Сильные фамилии обижали слабых; эти же, мстя им тайно и явно, только увеличивали беспорядки и вели к новым преступлениям. Воровство, как у всех полудиких народов, сильно было развито между ними; поземельные споры были поводом к дракам и кровопролитиям, а обычай чеченцев похищать себе жен против родительской воли еще более увеличивал беспорядки в стране…

Есть некоторые данные, доказывающие, что до принятия Корона чеченцы были христианами. В арабской рукописи велся хронологический перечень событий на Кавказе и между прочим сказано, что чеченцы находились в крестопоклонстве, то есть христианстве, 104 года до принятия ими мусульманской веры. Тогда, допустив, что чеченцы начали принимать ислам в начале ХVIII столетия, можно заключить, что они находились в христианстве целое ХVII столетие, и притом христианство у них возобновлено было русскими. Подтверждением этого может служить и то обстоятельство, что те чеченцы в эпоху принятия у них Корана, которые не желали его принять, уходили к русским. Они уходили к русским , потому что считали их братьями по религии.

Собственно холопского сословия у чеченцев не было; холопы явились у них впоследствии, и притом на других условиях, чем у их соседей. Первоначально они переняли от адыгейцев понятия об этом сословии и его добывании. Они тайно похищали или же силою увлекали слабых людей соседских племен и своих соотечественников и продавали их за деньги или меняли на холопов же. Несчастные жертвы бесправия назывались яссыр, то есть невольники. Были еще и другие причины породившие рабов. Частые неурожаи тогдашних времен заставляли некоторых людей, во избежании голодной смерти целого семейства, продавать или менять на хлеб одного из членов семьи, дабы этой мерой спасти остальных от смерти. Часто случалось, что проданный таким образом человек не был выкупаем и оставался навсегда рабом; то же самое делалось в случае несостоятельности должника. Впоследствии, во время войн, захваченные в плену люди делались рабами. Рабство чеченских холопов было на других условиях, чем у соседних горских племен. У этих холопы или рабы составляли низший класс народа; чеченцы же, всегда стремившиеся к равенству, не отказывали в нем и холопам. Тогда как у других горцев холопы составляли особую категорию людей, у чеченцев они составляли младших членов семейства. Рабовладельцы прочих племен селили своих холопов жильями вокруг себя, и холопы, кормя свои семейства, несли еще рабочую повинность; у чеченцев же они жили в домах своих господ и пользовались их пищею и обувью. Почти всегда владелец и холоп работали вместе. В отношении к посторонним людям у чеченцев холопы были почти равны с народом; одно только название лай (раб) отличало его от других жителей.

Оружие составляло необходимую потребность чеченцев с давнего до настоящего времени. Прежде они не были уверены и за один день своей жизни, почему не делали без оружия ни шагу, как на работах, так и дома, и даже, засыпая, осматривали, исправно ли оно. И теперь даже, когда спокойствие их ограждено законом, любовь к оружию, как и прежде, владеет ими, почему они тратят много денег на его приобретение и украшение. В минувшие времена случалось, что за ружье или шашку платили двести баранов, или столько же рублей, или же холопа с холопкой.

Чеченцы жили прежде в горах и только в начале ХVIII столетия появились на плоскости. В преданиях чеченцев говорится, что на плоскости Чечни господствовали разновременно ногайцы, русские, калмыки.

Надо полагать , что с основанием Золотой Орды татары завладели плоскостью Чечни или, быть может, просто водворились на ней, найдя ее никем не обитаемою. Занимавшись всегда скотоводством, татары не могли оставить по себе следов своего пребывания в этой стране. Орда слабела и рушилась, разделяясь от несогласия ханов на несколько частей; русские, сбросив с себя их иго, начали на развалинах орды строить города и крепости. Вольница русская стала искать просторнейший разгул своему предприимчивому духу. Нет сомнения, что русские зашли и в Чечню, вытеснили из нее ослабевших татар и поселились в ней житьем. И теперь еще совершенно свежи чеченские предания, в которых говорится, что в то время русский сделался отцом страны, и что телега русских взошла на горы. Из этого видно, что русские были тогда не временными посетителями Чечни, готовыми оставить ее при первом случившемся неудобстве, но жили оседло, ибо телега в горах есть принадлежность оседлой жизни. Русские стали оставлять свое отечество и уходить на юг со времен царя Бориса Годунова, закрепившего крестьян. Не желавшие быть крепостными бежали толпами на юг России, к казакам, и, вероятно, в те же времена водворились и в Чечне. Смутное время самозванцев и стрелецких возмущения привели новых переселенцев на Кавказ и в Чечню. С этих пор русские ближе знакомятся с Кавказом. Петр Великий, лично предводительствуя войсками в войне против Персии, шел через земли горских племен, которые изъявляли ему свою покорность. Русские начинают тогда водворяться в нынешней Ставропольской губернии. Окруженным со всех сторон хищными племенами, неверными в данном слове и жаждавшими всегда добычи, русским, находившимся в Чечне, необходимо было много бодрствования, чтобы сохранить себя и свое имущество от нападения этих необузданных племен. Быть может, эти неудобства и воспоминания о далекой родине заставили их оставить Чечню и присоединиться к своим соотечественникам, уже во множестве водворившимся на Тереке. Они уходят из нее. Удалившись за Терек, русские, однако, не оставили своего притязания на оставленную землю. Считая ее своею собственностью, они позволяли чеченцам занимать плоскость на условиях, тщательно следя из-за Терека за их выполнением. Условия эти заключались в том, чтобы ими можно было оградить хищнические нападения чеченцев за Терек. Когда русские уже окончательно оставили Чечню, то чеченцы без позволения, самовольно селились на жительство в ущельях черных гор, в лесах и других скрытых местах. Русские старались препятствовать их своеволию, жгли хутора, разоряли и грабили жителей, уводили их в плен, и отсюда начинается вековая борьба чеченского племени с русскими, принявшая с началом ХIХ столетия большие размеры.

В своих записках генерал Ермолов так описывал чеченцев:

«Ниже по течению Терека живут чеченцы, самые злейшие из разбойников, нападающие на линию. Общество их весьма малолюдно, но чрезвычайно умножилось в последние несколько лет, ибо принимались дружественно злодеи всех прочих народов, оставляющие землю свою по каким-либо преступлениям. Здесь находили они сообщников, тотчас готовых или отмщевать за них, или участвовать в разбоях, а они служили им верными проводниками в землях, им самим не знакомых. Чечню можно справедливо назвать гнездом всех разбойников.

Управление оной разделено из рода в род между несколькими фамилиями, кои почитаются старшинами. Имеющие сильнейшие связи и люди богатые более уважаемы. В делах общественных, но более в случаях предприемлемого нападения или воровства, собираются вместе на совет; но как все они почитают себя равными, то несколько противных голосов уничтожают предприятия, хотя бы и могли они быть полезными обществу, паче же голоса сии поданы кем-нибудь из сильных людей.

Народонаселение в Чечне, с присоединившимся обществом качкалыков, считается более нежели 6 000 семейств. Земли пространством не соответствуют количеству жителей или, поросшие лесами непроходимыми, недостаточны для хлебопашества, отчего много народа никакими трудами не занимающегося и снискающего средства существования едиными разбоями».

В ХVI – ХVIII вв. у народов Северного Кавказа кровнородственные связи были прочными, члены фамилии оказывали друг другу помощь, защищали друг друга, а в случае убийства, увечья или оскорбления чести обязаны были отомстить, ибо обида, нанесенная члену той или иной фамилии, рассматривалась как общая обида для всех ее членов.

Отступавшего от обычая кровной мести наказывали всеобщим презрением или даже изгоняли из обществ. Месть считалась священной обязанностью каждого родственника убитого.

Кровомщение иногда длилось десятилетиями и приводило к истреблению целых родов, оно причиняло народу ограмный ущерб, поэтому сельская община принимала все меры для примирения кровников.

Чеченцы, как мужчины, так и женщины, наружностью чрезвычайно красивый народ. Они высоки ростом, очень стройны, физиономии их, в особенности глаза, выразительны; в движениях чеченцы проворны, ловки; по характеру они все очень впечатлительны, веселы и остроумны, но в то же время подозрительны, вспыльчивы, вероломны, коварны, мстительны. Когда они стремятся к своей цели, для них хороши все средства. Вместе с тем чеченцы неукротимы, необыкновенно выносливы, храбры в нападении, защите и преследовании. Это – хищники, каких немного среди горных рыцарей Кавказа; да и сами они не скрывают этого, избирая среди царства животных своим идеалом волка.

Неукротимость , своеволие и не дикость, а хищные инстинкты породили среди чеченцев на почве кровомщения абречество. «Абрек – это нечто… дико-безумное по самому своему существу, это – человек, принявший на себя обряд долгой кровавой мести и отчуждения от общества под влиянием какого-либо сильного горя, обиды, потери или несчастия…» Что такое абрек, лучше всего видно из клятвы, которую давал чеченец, вступая в число абреков: Я сын так5ого-то, сын честного и славного джигита, клянусь святым, почитаемым мною местом, на котором стою, принять столько-то летний подвиг абречества, - и во дни этих годов не щадить ни своей крови, ни крови всех людей, истребляя их, как зверей хищных. Клянусь отнимать у людей все, что дорого их сердцу, их совести, их храбрости. Отниму грудного младенца у матери, сожгу дом бедняка, и там, где радость, принесу горе. Если же я не исполню клятвы моей, если сердце мое разобьется для кого-нибудь любовью или жалостью, пусть не увижу гробов предков моих, пусть родная земля не примет меня, пусть вода не утолит моей жажды, хлеб не накормит меня, а на прах мой, брошенный на распутье, пусть прольется кровь нечистого животного».

Встреча с абреком – несчастье, и вот как описывает ее один из путешественников:

«Если вы, - говорит он, - завидели в горах наездника с мутным, окровавленным и безумно блуждающим взором бегите от него. Это абрек. Дитя ли, женщина ли, дряхлый ли, бессильный старик – ему все равно, была бы жертва, была бы жизнь, которую он может отнять, хотя бы с опасностью потерять свою собственную. Жизнь, которую наслаждаются, для него смертельная обида. Любимое дело и удаль абрека – надвинувши на глаза кабардинку, проскакать под сотнею ружейных или винтовочных стволов и врезаться в самую середину врага».

Слово «абрек» значит заклятый. Абрек поистине есть самый страшный зверь гор, опасный для своих и чужих: кровь – его стихия, кинжал – неразлучный спутник, сам он – верный и неизменный слуга шайтана. Абреки нередко составляли небольшие партии или шли во главе партий, перенося всю силу своей ненависти на русских. И встреча с ними войск неизбежно вела за собою кровопролитные схватки. Абреков можно было перебить, но не взять живыми.

Усмирение Кавказа: исторические выводы.

Кавказ населен воинственными, гордыми и свободолюбивыми племенами, и России предстояла вековая, упорная борьба, из которой победителем мог выйти только народ, и никакое государство. Казаки и другие войска, пришедшие туда, действительно и были всегда»не войском, делающим только компанию, а скорее воинственным народом, созданным Россиею и противопоставленным ею воинственным народам Кавказа». Среди постоянной опасности и войны, этот «войско-народ» десятилетиями закалялся в беззаветном мужестве. Нужно сознаться, что русское общество, не только гражданское, но даже и военное, мало знакомо с величественною эпопеей кавказской войны, с тем духом сказочно-героических подвигов, которые красной нитью проходит через всю вековую историю кавказского завоевания. Там сотня человек, мужественно противостоящая тысячам и побеждающая или умирающая до одного человека; там генерал, одним словом побуждающий на подвиги и дающий пример геройской смерти своим солдатам, там солдат, с трогательной простотой сознательно отдающий жизнь за общее дело и не подозревающий, что он совершает нечто необыкновенное. И этим духом были проникнуты не единицы, а вся масса кавказских войск.

«Тут прошли целые поколения героев, - говорит В.А. Соллогуб, - тут были битвы баснословные. Тут сложилась целая летопись молодецких подвигов, целая русская Илиада, еще ожидающая своего песнопевца. И много тут в горном безмолвии принесено безвестных жертв и много тут улеглось людей, коих имена и заслуги известны только одному Богу. Но все они, прославленные и незамеченные, имеют право на нашу благодарность».

Русский народ может гордиться кавказским солдатом, примером того, до какой высоты может подниматься нравственная сила русского человека. История кавказской войны увековечит память тех, чьи заслуги мы должны помнить и чтить.

Имелись среди русских генералов и такие, которые предлагали мирные способы решения проблемы. За мирное сотрудничество с адыгами путем развития меновой торговли выступал начальник Черноморской береговой линии генерал Н.Н. Раевский В 1840 г. в докладе военному министру «О политическом состоянии Восточного берега » Н.Н. Раевский писал, что «запрещение торговать с горцами препятствует их усмирению, поощряет контрабанду и усиливает влияние Турции, заставляет горцев искать средства к независимому существованию от России».

В чем осознавали русские офицеры сущность и специфику кавказской войны.

Таковых соседей, каковы кавказские горцы, иметь было неудобно. Наши сообщения с Востоком подвергались многочисленным случайностям. Хотя ближайшее к Кавказу население, с небольшими пограничными отрядами, могло бы отстаивать само себя; но присоединение Грузии, жалобы грузин на частые и дерзкие набеги горцев принудили нас иметь отдельный корпус войск на Кавказе для того, чтобы сдерживать воинственные порывы черкесов и умиротворять их. Употреблялись различные способы для достижения этой цели. Но отсутствие правильной системы не приводило к желаемым результатам.

Война обратилась в хронический недуг, лечение которого требовало слишком дорогих пожертвований. В то время как мы бродили ощупью и наудачу, когда военные действия стали бесконечным турниром, где мы соперничали с горцами в отваге, жизнь последних приобретала все более и более осмысленный вид, действия их являлись решительнее и до того опасными, что для Кавказа потребовалась целая армия.

Удары, которыми предполагалось совершить завоевание края, кончались неудачами, поражениями. В горцах наши неудачи поселили самоуверенность; но мы становились опытнее, действия наши не были уже случайные.

Разбросанность пунктов военных действий, разобщенное положение частей армии, различный характер местности и племен, с которыми приходилось иметь дело, без сомнения, различно отражались в кавказских полках и придавали каждой части какую-нибудь особенность, в ней преобладающую, например, один полк отличался своими атаками, другой стойкостью при встречах с конницей, третий мастерским знанием рассыпного строя, четвертый сторожевою службою, и так далее. Подобное одностороннее развитие могло бы быть неудобно в армии сосредоточившейся и могло быть пригодно, если атака была поведена на полк, умеющий отражать нападение. Но дело в том, что всем полкам кавказской армии присуще одно общее свойство – необыкновенная смелость.

Кавказская армия обязана своею славою не личности, не единичному человеку, а самой себе. Она самостоятельно выработалась до степени совершенства.

Одиночное развитие, но не в смысле казарменной выправки, было доведено почти до совершенства. Солдат способен был думать не только за себя, но иногда, в случае надобности, и за офицера. Разве это не идеал солдатского образования? Шестьдесят лет постоянной войны, сблизили офицера и солдата. И горе, и радость были их общим достоянием, которым поделились честно. Солдат отдал офицеру свою силу, офицер солдату свои сведения. Они пополнили друг друга. Солдат сознательно повиновался старшему. Он видел в повиновении порядок в настоящем и залог чести в будущем. Власть не давила его. Он ее не чувствовал. Отсюда безграничное уважение к ней, соперничество в военных доблестях, сыновняя любовь к начальству, слова «отец и командир» были выражением искренним, не подобострастным. Солдат отрекся от себя. Он весь душою и телом, принадлежал делу, на которое обрек себя, и начальнику, который им руководил.

Война кавказская – война лесная и грозная. Это величаво-мрачная природа сама по себе производит впечатление тяжелое. Прибавьте к тому ловкого, отважного неприятеля и невозможность угадать время и место встречи с ним. Вступили в лес, и он, будто очарованный, ожил. Каждый куст, каждое дерево, каждый камень грозят смертью. Людей не видно, слышны только выстрелы, вырывающие из фронта солдат. Не знаешь, как силен неприятель; но избави Бог смутиться, хотя на мгновение! Враг из-за кустов зорко следит за этим. Шашки вон – и тогда от роты обыкновенно оставалось ничего, - так быстры и решительны бывали в таких случаях натиски горцев… Человек, приучивший себя спокойно идти на опасность невидимую, но тем не менее ожидаемую, может быть назван воином.

Таков склад кавказской армии. Таков кавказец; это его характеристика. И недаром он облил своею кровью каждый аршин завоеванного края.

Война на Кавказе ложилась бременем на казачьи войска, население которых к началу царствования императора Николая Павловича по отдельным войскам было следующее: Донское войско имело 533 813 душ; Кубанское – 101 552; Терское и войска Кавказской линии – 44 153. Вооруженные силы России в 1825 г. состояли из 908 234 человек. Казачьи войска составляли 14% их состава. На Кавказской линии поселение казаков было 13 246 человек. Кроме того, кубанские казаки выставляли гребную флотилию, вооруженную пушками.

С 1816 по 18226 гг. наместником Кавказа становится знаменитый генерал А.П. Ермолов. На Кавказе Ермолов показал себя хорошим администратором и дальновидным государственным деятелем. Он не только возводил военные крепости, но и прокладывал новые дороги, строил больницы при местных минеральных водах, поощрял развитие торговли и промышленности. Все это способствовало общему благосостоянию края. Его особую заботу составляли русские войска, условия их размещения и быта. В военной подготовке он избегал парадомании и ненужной муштры, требовал должного внимания и уважения к рядовым солдатам. Вместе с тем Ермолов допускал порой излишнюю жестокость по отношению к местному населению. Ермолов хорошо понимал это, успокаивая и оправдывая себя суровой необходимостью.

После отставки Ермолова его сменил на посту главнокомандующего И.Ф. Паскевич, который вскоре понял, что Ермолов оставил ему надежное наследство, что к кавказскому солдату нельзя применять мерку других войск. Солдаты ермоловского войска хорошо зарекомендовали себя во всех боях, оправдав заботу своего бывшего командира.

После отставки Ермолова была изменена система ведения кавказской войны, что многие участники военных действий считают причиной ее затяжного характера. Вот как отзывается по этому поводу граф К.К. Бенкендорф: «С увольнением из Кавказа А.П. Ермолова, с 1826 г. покорение Кавказа пошло по ложному пути, вплоть до конца 50-х годов…».

В отличие от Ермолова, который попал на Кавказ уже опытным воином, князь А.И. Барятинский попал на Кавказ будучи еще молодым человеком, Можно сказать, что вся его военная карьера связана с Кавказом. Первый раз Барятинский оказался на Кавказе в 1835 г., приняв участие в натухайской экспедиции, где командовал сотней казаков. Во время сражения был ранен. За эту экспедицию награжден золотой саблей с надписью «За храбрость». В 1845 г. Барятинский вернулся на Кавказ уже в чине полковника, участвовал в даргинской экспедиции, где впервые столкнулся с войсками Шамиля. С 1847 г. Барятинский – командир Кабардинского полка, на свои деньги вооружил полк штуцерами. В 1850 г. он назначается на должность командира Кавказской гренадерской бригады. Весной 1851 г. Барятинский становится командиром левого фланга, в 1853-м – начальником главного штаба, а в 1856 г. – командующим Кавказской армией, наместником на Кавказе. В 1859 г. происходит пленение Шамиля, за что Барятинский произведен в чин генерал-фельдмаршала.

Став командующим армией на Кавказе, Барятинский использовал примерно ту же систему, что и Ермолов. И. Дроздов, автор «Последней борьбы с горцами на Западном Кавказе», пишет: «Наместник Кавказа, фельдмаршал, князь Барятинский, начертав общий план военных действий, установил правильную и прочную систему постепенного движения вперед и заселения пройденного пространства казачьими станицами, подарил России Кавказ так неожиданно, что это поразило даже нас, кавказцев». Таким образом, верность стратегии Ермолова и Барятинского была доказана на практике. Два главнокомандующих, чья деятельность на Кавказе разделена несколькими десятилетиями, использую сходную систему ведения войны, а также храбрость, заботу о солдате, способствовали вхождению Кавказа в состав Российской империи.

Воспоминания А.С.Пушкина о Кавказе.

Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы разорены, целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги. Дружбы мирных черкесов ненадежна: они всегда готовы помочь буйным своим единоплеменникам. Дух дикого их рыцарства заметно упал. Они редко нападают в равном числе на казаков, никогда на пехоту и бегут, завидя пушку. Зато никогда не пропустят случая напасть на слабый отряд или на беззащитного. Здешняя сторона полна молвой о их злодействах. Почти нет никакого способа их усмирить, пока их не обезоружат, как обезоружили крымских татар, что чрезвычайно трудно исполнить, по причине господствующих между ними наследственных распрей и мщения крови. Кинжал и шашка суть члены их тела, и младенец начинает владеть ими прежде, нежели лепетать. У них буйство – простое телодвижение. Пленников они сохраняют в надежде на выкуп, но обходятся с ними с ужасным бесчеловечием, заставляют работать сверх сил, кормят сырым тестом, бьют, когда вздумается, и приставляют к ним для стражи своих мальчишек, которые за одно слово вправе их изрубить своими детскими шашками. Недавно поймали мирного черкеса, выстрелившего в солдата. Он оправдывался тем, что ружье его слишком долго было заряжено. Что делать с таковым народом? Должно однако ж надеяться, что приобретение восточного края Черного моря, отрезав черкесов от торговли с Турцией, принудит их с нами сблизиться. Влияние роскоши может благоприятствовать их укрощению: самовар был бы важным нововведением. Есть средство более сильное, чем нравственное, более сообразное с просвещением нашего века: проповедание Евангелия. Черкесы очень недавно приняли магометанскую веру. Они были очень увлечены деятельным фанатизмом апостолов Корана, между коими отличался Мансур, человек необыкновенный, долго возмущавший Кавказ против русского владычества, наконец, схваченный нами и умерший в Соловецком монастыре. Кавказ ожидает христианских миссионеров. Но легче для нашей лености в замену слова живого выливать мертвые буквы и посылать немые книги людям, не знающим грамоты.

Почему не удалось христианское миссионерство на Северном Кавказе?

Миссионерскую деятельность на Кавказе нельзя назвать удачной. В 1814 г. для удержания и распространения православия учреждена была духовная осетинская комиссия. На нее возлагались большие надежды, но история не подтвердила их. Как известно, на глазах уже русских окрепло здесь магометанство и под свое знамя привлекло немало поборников из числа христиан. «Исламизм, - говорит отчет «Общества восстановления православного христианства на Кавказе», - увлекал горца со всех сторон жизни. К тому же светская русская власть, заботясь прежде всего о водворении своего престижа, величия и могущества среди разноплеменного, в громадном большинстве мусульманского населения Кавказа, поставлена была на первых порах своего владычества в необходимость избирать своими агентами в сношениях с туземцами преимущественно мусульман, известных своим влиянием в народе; последние, пользуясь высоким общественным положением, естественно, покровительствовали тайно и явно своим единоверцам, в прямой ущерб святому делу православия. Последствия такого невыгодного положения для горских христианских племен Кавказа были очевидны; с каждым годом христианское население уходило целыми деревнями в мюридизм и проникалось, под влиянием мулл, враждою к русскому правительству и в особенности к его духовенству».

Однако нельзя не прибавить также, что, к сожалению, в рядах православных кавказских миссионеров конца ХVIII-го и первой половины ХIХ –го столетия не выдвинулось ни одного выделяющегося проповедника христианской истины. В то время, как воинственное магометанство выставило на бой с православием целые десятки мулл, увлекавших народ своим красноречием и шедших на верную смерть для торжества полумесяца, православные миссионеры довольствовались более спокойною деятельностью. Того подвижничества, которым полна история нашей церкви в других местностях, здесь не видно. Правда, не раз лица военного духовенства, с крестом в руках, ободряя солдат, подвергали жизнь свою опасности, но они действовали как духовники той или другой воинской части, а не как миссионеры.

Об истории противостояния сторонников жесткого шариата

и суфизма в Чечне.

ПЕРВАЯ многолетняя русско-кавказская война в XIX в., ознаменованная как национально-освободительная борьба горских народов против колониальной политики царской России, оказала существенное влияние на все сферы уклада общественной жизни вовлеченных этносов. Конец первой половины XIX в. охарактеризовался как период укрепления религиозного сознания народов Чечни и Дагестана. Ислам и шариат стали основой, определяющей дальнейшее мировоззрение верующих.

В начале 40-х годов XIX в. вновь окреп и воцарился имам Шамиль, подчинив себе почти все чеченские племена и частично дагестанские. Выигрывая одно за другим сражения с русскими войсками, Шамиль укреплял свою власть и повышал личный авторитет не только как правитель и военный стратег, но и как духовный лидер. Его сан имама считался верующими священным, дарованным самим Всевышним. Идеи газавата - идеологическая база священной войны - приносили свои плоды, сплачивая вокруг Шамиля все новых и новых мюридов. В свои лучшие времена Шамиль мог поставить под ружье одновременно до 60 тыс. мюридов. Свою роль в этом сыграло и местное духовенство, провозглашая борьбу с русскими как джихад против неверных. Конечно, были мотивы и этнического характера, которые принуждали горцев в массовом порядке становиться под знамена Шамиля. Произвол царских войск над мирными безоружными жителями и насильно навязываемые чуждые порядки в аулах заставляли многих взяться за оружие. Тактика "выжженной земли" - основной метод военной стратегии русских генералов - применялась, чтобы полностью уничтожить народ как базу потенциальных воинов-мюридов.

Чтобы отторгнуть горцев от Шамиля, параллельно использовались и психические атаки на них. В распространенной по приказу царя прокламации говорилось о якобы благородных намерениях России и наказании смутьяна Шамиля. Власти в ультимативной форме призывали горцев "сделать выбор между тем наказанием с Шамилем и подчинением властям". Заранее обреченная попытка царских генералов оттеснить от Шамиля его мюридов была продиктована незнанием этнопсихологического характера данного региона. Имам и не сомневался, что подобные агитнаскоки на фоне российского беспредела не повлияют на моральный дух и численность его армии. Однако в самом конце войны аналогичную угрозу имам Шамиль почувствовал с тыла.

В истории народов Северного Кавказа середина XIX в. знаменательна еще и тем, что внутренняя моногамия религиозного уклада была нарушена появлением нового течения суфизма кадирийского толка во главе с авторитетным богословом Кишиевым Кунта-Хаджи. Новое учение, названное зикризмом, начало свое шествие в самом конце войны, когда вся Чечня была разорена и резко сократилось население. Новоявленный устаз (учитель) пропагандировал идеи непротивления злу, смирения, внутреннего самосовершенствования. Главное требование заключалось в совершении коллективного зикра (поминание Аллаха), что и являлось основным ритуалом обрядовой практики этого учения. Кунта-Хаджи быстро завоевал авторитет среди горцев и сторонников своего учения, что послужило причиной негативного отношения со стороны царских наместников и духовенства имамата к себе. Русские усматривали в зикризме течение, во многом подходящее к газавату и лучшим средством сплочения мужского населения. Шамилевский "кавказский мюридизм" - идеология национально-освободительного движения - тоже объединял и мобилизовывал народные массы. Идеи газавата придавали им воинственный настрой. В зикризме призывов к борьбе не было. Новоявленный устаз в своих наставлениях, наоборот, призывал к прекращению кровопролития, как "Богу не угодного дела". Война и политика являются изначально чуждыми элементами суфизма вообще. Он призывал мюридов газавата перевести джихад внутрь себя - бороться с пороками собственной души. Странные, на первый взгляд, его антивоенные призывы не могли сразу прижиться среди горцев, всегда отстаивающих свободу от посягательства внешнего врага. На данном этапе эти призывы были продиктованы беспокойством из-за катастрофически сокращающегося населения. Некоторая часть горцев, уставшая от многолетнего изнурительного противостояния, убедившаяся в бессмысленности дальнейшего продолжения войны, прислушалась к призывам устаза. Однако многие мюриды, даже будучи зикристами, не хотели мириться с порядками, установленными царской властью. Сам Кунта-Хаджи тоже ставил предел смирению: "Если ваших женщин будут использовать и насиловать, заставлять забыть язык, культуру, обычаи, подымайтесь и бейтесь до смерти, до последнего оставшегося".

Усмотрев в новом течении подрыв устоев дисциплины и угрозу отторжения мюридов, Шамиль принял решение запретить движение зикризма, а самого устаза подверг преследованию.

Царский историк Николай Дубровин тоже заметил, что народные лидеры "смотрели на проповедников тариката, как на личных своих врагов". Шамиль считал, что, призывая прекратить войну и покориться противнику, Кунта-Хаджи сводил на нет все его усилия по мобилизации горцев на очередной этап антирусской войны. Идеологическая несовместимость зикризма и кавказского мюридизма, высокий авторитет нового устаза среди беднейших слоев населения стали основными причинами неприязни со стороны имама Шамиля и его духовенства. Существенным в этом противоречии был также религиозный аспект. Изначально мистическая сторона и ритуально обрядовая практика зикризма была воспринята богословами имамата как новшество, не соответствующее шариату и исламу в целом. Имам, конечно, знал, что мистицизм присущ суфизму в рамках ислама, поскольку сам был мюридом подобного учения - накшбандийского тариката. Учение накшбандийа проникло на территорию Дагестана еще вначале XVI в. и развивалось там очень медленно. Основные принципы накшбандийа были аналогичны кадирийа (кунтахаджинцы) с той только разницей, что вместо коллективного громкого зикра предписывало мюридам индивидуальный тихий зикр. Учение также призывало стремиться к отвлечению от земных дел, уединению. Накануне и во время первой Русско-Кавказской войны устазами этого учения были богословы из Дагестана Магомед Ярагский и Джамаледдин Казикумухский, мюридом у которых был сам Шамиль. Оба устаза обвинили Шамиля за пропаганду войны, за отступничество от общепризнанных норм шариата, особенно от учения тариката. В отличие от своих учителей имам придерживался позиции о необходимости ведения священной войны, что и стало причиной ответвления от тариката накшбандийа на Северном Кавказе воинствующего мюридизма.

Обострению проблемы зикризда с Шамилем способствовали муллы и богословы из его окружения. Их многочисленные доносы и жалобы на Кунта-Хаджи вынудили имама публично решить этот спор.

Согласно устным преданиям, имам, доведенный до крайности жалобами на устаза о необоснованности его учения, вызвал Кунта-Хаджи на спор. По рассказам очевидцев, более 33 улемов были готовы доказать неправедность лидера зикристов. Имам с присущей ему жестокостью поставил условия: если проиграют улемы, отрубить им головы, в случае если Кунта-Хаджи не докажет свою праведность - подавить его движение. Обладавший даром видения и уверенный в своей правоте, лидер зикристов отверг условие имама, дабы не быть затем обвиненным в причине казни непросвещенных мулл. Предания утверждают, что Кунта-Хаджи выиграл спор, убедительно доказав свою правоту. Примечателен тот факт, что в исполненном тут же зикре принял участие и Шамиль. Свое участие он объяснил тем, что, наблюдая за зикром, он предался мистическим размышлениям, и его воображению предстала картина, будто вся земля охвачена огнем и только клочок, на котором совершался зикр, оставался зеленым. После этого и последующей беседы о зикре с Кунта-Хаджи Шамиль не стал пресекать деятельности зикристов. Вскоре, после падения Шамиля, Кунта-Хаджи был арестован и сослан в ссылку. Впоследствии сторонники зикризма чаще стали отходить от лозунгов "непротивления злу", склоняясь к призывам газавата. Это было продиктовано необходимостью постоянного сопротивления колониальной политике царской России. Вскоре грань между суфизмом и воинствующим мюризмом стерлась из-за постоянных военных действий.

Ужасной кровавой участи подверглись жители одной из деревень, которая была разорена дотла отрядом мюридов, во главе которого находился лично сам предводитель благочестивых шариатов и имам смеренных последователей пути несомненного пророка Шамиля. Камаши (так называется этот аул) не только был разорен до основания, но, по личному приговору самого имама, все мужчины свыше 15-летнего возраста были осуждены на лишение жизни, так что из целого аула, состоявшего из 170 дворов, не остался в живых ни один взрослый мужчина, кроме нескольких лиц, которые на тот раз были в отсутствии: все были изрублены или застрелены «богобоязливыми» мюридами. Многие семейства в полном их составе были сожжены в своих собственных домах; между трупами мужчин находили и женщин с отрезанными грудями; страшные вопли женщин, душу раздирающие их стоны и плач детей казались мюридам забавою и удовольствием.

Двадцать второго августа 1859 г. князь Барятинский донес государю: «От моря Каспийского до Военно-Грузинской дороги Кавказ покорен державе вашей. Сорок восемь пушек, все крепости и укрепления неприятельские в руках ваших».

Двадцать пятого августа Шамиль стоял перед князем пленником русского царя. Вот, что завещал Шамиль своим Сыновьям: «Ты, великий государь, победил меня и кавказские народы, мне подвластные, оружием; ты, великий государь, подарил мне жизнь; ты, великий государь, покорил мое сердце благодеяниями. Мой священный долг покоренного твоей великою душою внушить детям их обязанности перед Россиею и ее законными царями. Я завещал им питать вечную благодарность к тебе, государь, за все благодеяния. Я завещал им быть верноподданными царям России и полезными слугами новому нашему отечеству.

Успокой мою старость и повели, государь, где укажешь, принести мне и детям моим присягу на верное подданство. Я готов произнести ее всенародно». 26 августа 1866 года Шамиль присягнул на верноподданство России с сыновьями.

Бескорыстная помощь русского народа в памяти горцев.

Большую роль в развитии промышленности, торговли, культуры и науки на Кавказе сыграл князь М.С. Воронцов. Воронцов для Тифлиса был тем же, чем Петр Первый для России. Он, казалось, не знал слова: невозможно. Всегда спокойный, изящно вежливый. В потемках суровой эпохи, Воронцов, умел выше всего ставить человеческое достоинство, не делая в этом отношении никакой разницы между всесильным вельможею и жалким, по своему общественному положению, чиновником. Понятно, что он скоро сделался кумиром Тифлиса. На его вечерах впервые появились женщины грузинки, и не прошло нескольких лет, как от гаремного затворничества остались только слабые следы. Местная молодежь приучилась к европейскому образу жизни, хотя Воронцов оберегал свято живописные обычаи грузинской старины. …Красивые костюмы кавказских племен, очаровательные пляски – все это пользовалось его вниманием и поддержкой. Его жена являлась лучшею сотрудницей наместника. Она собрала вокруг цвет местных женщин, сумела приучить их к себе, так что недавние узницы скоро почувствовали себя как дома в пышных, по тому времени, залах дворца главнокомандующего. Воронцов поощрял смешанные браки. Русских, женившихся на туземках, он очень высоко ценил и выдвигал, как пионеров культуры, требовал от подчиненных, чтобы они не ждали, пока туземцы заговорят по-русски, а сами учились местным языкам. Ничто талантливое, выдающееся не уходило из его рук. Случайных туристов он умел так заинтересовать Кавказом, что они оставались здесь навсегда. Из отдаленнейших уголков Европы сзывал сюда ученых и техников, широкою рукою оказывал им помощь. Умение выбирать сотрудников у Воронцова простиралось до такой степени, что служба при нем служила неопровержимым аттестатом на звание. талант, энергию. Скромный в личных требованиях, он никогда не принижал служащих, чтобы все лучи славы сосредотачивать на себе одном. Это была натура не только гениальная, но и великодушная. На похвалы государя, обращенные к нему, он всегда откровенно заявлял – это сделано не мною, а таким-то и таким-то. Служба при нем поэтому делалась уже не простым исполнением обязанностей. Она теряла казенный характер. Каждый отдавал ей все силы и способности. Каждый вносил в нее лучшие стороны своей личности. С его легкой руки боевое товарищество Кавказа приняло рыцарский характер. За его столом, в его кабинете, в его залах – не оказывалось начальников и подчиненных: встречались только братья по оружию, слуги одного и того же великого дела. Он был доступен каждому и выслушивал всех. Престиж власти возрос при нем до недосягаемой высоты – и вовсе не путем устрашений. Он гнушался мер, вызывавших ужас; в его личном арсенале были другие, призывавшие к нему сердца и души людей. Его не боялись, потому что он понимал недостатки людей и умел их прощать ради их достоинств. В его натуре был настоящий изящный аристократизм, тонкий вкус, и потому на всем, что здесь осталось после него, лежит до сих пор отпечаток не только глубокой идеи и сильной воли, но и удивительной гармонии, нравственной красоты. Это был человек, призванный стоять на рубеже двух эпох. Одна должна была кончиться, другая - начаться с его появлением. Кавказ того времени дал двух таких великанов. Дикая мощь и неустрашимая отвага горных племен выдвинули имама Чечни и Дагестана – Шамиля; Россия направила сюда еще более величавую фигуру цивилизатора и устроителя края М.С. Воронцова. Между ними была целая бездна, но на рубежах ее они пристально всматривались друг в друга, изучали взаимно один другого и если боролись неравными средствами, то обладали почти одинаковым гением. Неизвестно, что бы один, если бы обстоятельства ему благоприятствовали, сделал из разрозненных кланов, развеянных по горным углам, но мы хорошо знаем, что создал другой из царства руин, пожарищ, опустелых деревень, одичавших полей, куда он явился могучим волшебником, чтобы передать преемнику цветущие города, край, закипевший благородною работою, пышно поднявшуюся производительность, молодое общество. Останься Воронцов еще лет двадцать на Кавказе – какая бы чудная будущность ждала этот край!…

С того дня, как он приехал в жалкий аул, называвшийся Тифлисом, - началась здесь неустанная деятельность. Азиат падок на зрелища – и вот в разоренном гнезде открывается театр. Потребовалось изучение края – и из ничего создается первая газета «Кавказец». В казенной типографии печатаются книги о местных племенах и народах. Повсюду организуются, до тех пор неизвестные, благотворительные общества, куда впервые получает доступ местная женщина. Ее не только вывели из гарема, для нее открыли училище Св. Нины, и, несколько спустя, в местном обществе уже являются образованные по тому времени девушки, учреждается множество школ, гимназий, институтов, развивается и упорядочивается торговля и промышленность. В трущобах, где бродили кабаны да горные волки, стучит топор – основываются поселения. Там, где еще недавно чернели пустыри, свидетельствовавшие об ужасах персидского нашествия, подымаются первые фабрики, учреждаются конские заводы, улучшается скот. Впервые прочно и самостоятельно вырастает кавказский учебный округ, подчиненный только наместнику, является устав кавказского общества сельского хозяйства в феврале 1850 г., а в марте открыта выставка естественных произведений, образцов ремесленной и фабричной промышленности в Закавказье, всюду появляются публичные библиотеки; основываются ученые общества, работы которых немедленно вызывают удивление и уважение европейских научных деятелей, воздвигается магнитная и метеорологическая обсерватория. И вот, разоренный персами, казавшийся громадною могилою мертвого народа, жалкий, вонючий Тифлис, вечное пристанище моровой язвы, лихорадок и чумы, делается прелестным городом, одним из живописнейших в мире, действительно столицею воскресшего, помолодевшего, обновившегося новыми жизненными соками, закипевшего способными и трудолюбивыми племенами Кавказа… Город рос не по дням, а по часам. Он расширялся, устраивался и застраивался. Всюду прокладывались новые улицы, пустыри покрывались общественными сооружениями, через Куру перекидывался Михайловский мост. Мост взывал к жизни пустынные берега.

Горцы поступали на службу в русскую армию. Особый отряд, составленный из лучших горских фамилий, преимущественно из кабардинцев, сделался личным конвоем государя. И это высокое доверие к кавказским горцам не могло не вызвать в них чувство гордости и преданности к русским монархам. Состав этих войск был непостоянный, и в то время как одни возвращались в свои горы, приходили другие – учиться европейской жизни.

В редактируемом А.С. Пушкиным журнале «Современник» в 1836 г. был напечатан отрывок из повествования черкеса Султана Казы-Гирея «Долина Ажитугай». Эта публикация стала первым оригинальным художественным произведением многонацоинальной северокавказской литературы. И как замечательно, что А.С. Пушкин поддерживал ее и напечатал в своем журнале с такими высокими и благородными словами: «Вот явление неожиданное в нашей литературе! Сын полудикого Кавказа становится в ряды наших писателей; черкес изъясняется на русском языке свободно, сильно и живописно…».

Самой удачной стороной русской политики на Кавказе должно быть признано освобождение в нем зависимых сословий и упразднение не только рабства, но и крепостничества. Справедливость заставляет нас сказать, что враждебное отношение, в какое русские начальники со времен Ермолова стали к князьям и старшинам, этим опаснейшим в их глаза противникам нашего господства на Кавказе, во многом объясняет решимость, с какой в плохо еще замиренном крае поднят был нами этот трудный и опасный вопрос. Видя не без основания, в дальнейшем удержании крепостного права постоянную угрозу для внутреннего мира и спокойствия, а следовательно, в конечном исходе, и для собственного владычества в крае, русское правительство со времен Николая Павловича приступило к замене крепостной зависимости на оброчную. Так как наряду с крепостными можно было встретить и рабов, то пришлось принять также меры к постепенному переходу последних в свободное состояние.

Кавказский край всегда славился обилием природных богатств. Не только земля с изумительной силой плодородия родила хлеба, овощи, плоды, давала пищу громадным стадам, но реки и прибрежные моря таили рыбные сокровища, сами горы заключали вннутри себя ценные ископаемые: серебро, медь, железную руду. Всем эти жители скромно пользовались в меру своих потребностей. Но никто не ожидал, что подножия гор и прилегающие к ним равнины заключают в своей глубине целые скрытые озера и потоки жидкости, которая получит громадное значение. Нефть давно текла из скважин земли в разных местах Кавказа. Нефть произвела на Кавказе переворот: для доставки ее построили первую железную дорогу по Закавказью, благодаря ей глухие городишки превратились в громадные, оживленные города, массы народу – предпринимателей и рабочих – хлынули в страну, и жизнь всего края получила новое, небывалое движение. Кавказ стал известен всему миру.

Сегодня, когда русское население составляет значительную часть во многих национальных республиках, вкладывая свой труд, знания, опыт и навыки в развитие тех субъектов Федерации, где исторически проживает, обвинять русских, как это делают националисты, в различных ссоциальных неурядицах просто абсурдно. Искать в лице русских, как в лице любого другого народа, врагов противоречит логике и здравому смыслу. Исторический опыт, связанный с роль русских в формировании национального самосознания каждого из народов, в становлении их национальной государственности на Северном Кавказе, в определении путей их экономического развития, свидетельствует о конструктивной роли русских в национально-государственных образованиях России. Особым разделом деятельности русских оставались экономика, сфера культуры, осуществление социальных мер, направленных на улучшение жизни всех народов. Русские – инженеры, ученые, педагоги – приезжали в автономные области и республики. Вклад их был огромен, заслуживает не только уважения, но и благодарности. Сегодня важно не только помнить сложности и проблемы, но и не предавать забвению героические усилия русского народа, не умалять его титанической роли в преобразовании многонационального Северо-Кавказского края.



Дата публикации: 2004-11-08 (25553 прочтено)